鴨渡る明らかにまた明らかに

камо ватару
акиракани мата
акиракани

(Судзю Такано)

Куда летят эти истребители и кто от них должен погибнуть?

Внимательное наблюдение за живыми существами дает интересный результат – все они стремятся к счастью. Не надо скромничать – и вы тоже. Мы можем понимать счастье по-разному, мы можем не понимать, в чем реально оно заключается – так оно и есть, иначе все были бы давно счастливы, но мы к нему стремимся. Это наша высшая ультрасверхзадача. И если в какой-то конкретный момент мы эту сверхзадачу не решаем, то это значит, что в этот конкретный момент мы занимаемся фигней. Ничего эгоистичного в таком подходе нет. Так как. Во-первых, состояние счастья является нашей изначальной, естественной, только слегка подзабытой природой. Во-вторых, эта природа свободна от эгоизма, потому что она свободна – раз и в ней не к чему прилепить этот "изм" – два.

Но сегодня не о счастье, а о другой сверхзадаче.

Военная мудрость гласит: "Война – фигня, главное – маневры". Понятие "военная мудрость" – это противоречие в терминах. Маневры, конечно, тоже не фигня, но сверхзадача в том, чтобы выиграть войну. Если в армию будут призывать ежиков, это даже им будет понятно.

А какова сверхзадача хайку? Для чего все это пишется, читается и спорится? Мы привыкли иногда добавлять – "если честно". Да, если честно, если совсем честно – а зачем нечестно? Если совсем честно – для чего нужна хайку? Какова ее честная сверхзадача?

И тут оказывается: если сверхзадача – это вершина, то она должна быть одна. Более строго, не две. И не более, чем две. "Одна" не в смысле "одинаковая", а в том, что "не две". Если честно, а иначе уже надоело, то хайку должна вести к счастью, а иначе зачем?

Но как?

Изложить в пределах небольшого абзаца, что такое настоящее счастье и как его достичь – скромная и благородная задача, но, даже если я ее осилю, вряд ли выдержит абзац. Хотя до абзаца я не дотяну – после первой строчки, слова и буквы в небо взмоют эти самые истребители, и прежде чем я начну совершать маневры, как делаю сейчас, от меня останутся лишь дырочки. То есть полный абзац.

Но я готов грудью на амбразуру, все равно грудь, по-честному, не моя.

Счастье может быть только реальным. А каким еще. Все, что рисует нам наше воображение с помощью мыслей и слов – это лишь то, что рисует воображение. Причем даже не нам, а следующему воображению, которое будет пережевывать предыдущее. И так дальше.. и дальше.. Ничего реального в этом нет, даже если воображение и кричит о реальности. Этот крик тоже воображаемый, поэтому его никто и не слышит. Об этом писали пару-тройку тысяч лет назад Упанишады, на этом же, лишь другими словами, настаивает новенький учебник по "когнитивным наукам" для студентов Токийского университета, который я подглядел на полочке у старшего сына. И если бы только Упанишады и учебники…

В словах и мыслях нет реальности, а значит и не может быть счастья. Мыслей о счастье – сколько угодно. Слов тоже. Иллюзорность словесного счастья слова не могут выразить, а мысль – позволить. И не потому, что слова и мысли не хотят всаживать кинжал себе же в спину. Нет, даже не поэтому. А потому что они вообще ничего не могут. И если им кажется по-иному, и очень сильно кажется – то это им лишь кажется. Кроме как казаться они ни на что и не способны. Блаженная улыбка счастливого младенца, свет сознания которого еще не прилепился к словам и мыслям, лишь неуютное для нас тому подтверждение.

Вы понимаете, к чему я клоню…

Хайку – лишь слова. 17 слогов японского языка, сложенных по определенным правилам, иногда с нарушениями. Пусть русского, любого, и не 17, и без правил – неважно. Хайку – это слова. Слова это не реальность. Не реальность – не счастье. Счастье – сверхзадача. На кой ляд тогда хайку?

И я это совершенно честно и серьезно. Вопрос волновал меня давно, просто я не всегда был честен и подустал от этого.

Ответ, если это ответ, дали эти самые истребители.

Может ли мысль разрушить мысль? Могут ли слова расстрелять слова и пробить сотканную из них картинку воображения, выйдя к реальности? Да еще так, чтобы ответ был не в словах – иначе круговая порука и порочный круг.

Могут. Это очччень трудно – в том смысле, что это очччень редко случается. Это очччень просто, потому что именно это и есть наше самое естественное и природное состояние.

В Упанишадах, или где-то еще, говорят о палочке для размешивания дров. Для того, чтобы костер реальности запылал вовсю, дрова-слова нужно сжечь без остатка, но именно для этого вы достаете новую деревяшку, которой ворошите поленья. Сгорают дрова, и вместе с ними, в процессе ворошенья, сгорает и ваша палочка. Чудесно.

Хайку может выполнить сверхзадачу, если станет такой палочкой. Не железной кочергой, а простой деревянной палочкой, готовой в каждом прочтении выполнить отчаянный акт самосожжения.

Красивые слова, но как это сделать? Я не знаю.

Какой она, эта достигающая сверхцели хайку-ракета должна быть? Никакая она должна быть. "Должна быть"  - в этом долженствовании, выполнении норм, сдачи зачета и получения заслуженной похвалы таится, и даже не таится, а сверкает важность и "плотность" – а разве они горят? Да и не сунет их никто в костер-то. Важность и плотность – это почетная золотая кочерга за успехи на маневрах.

А если никакая и не должна быть, то какая должна быть? Да не знаю я.

В общем, у меня нет ответа. Но у меня есть хайку с истребителями.

1. камо ватару

камо – это дикие утки. ватару – перейти, пересечь, только еще проще. Если вдуматься, это просто двигаться, идти. Вместе – осеннее киго, летящие в южные края утки. Но где-то это еще и "утки, пересекающие небо". "Жизнь прожить – не поле перейти" тоже будет, наверное, ватару. И "переплыть на другой берег, с берега иллюзии и печали на берег реальности и счастья" – оно же.

2. акиракани мата

акиракани – ясно, четко, отчетливо (в иероглифе 明 – солнце с луной). Ясно не только визуально. Когда падает занавес слов и видящий оказывается видимым, это тоже акиракани – все, все-все-все становится простым, откровенным, честным и предельно, без капельки сомнения и страха понятным.

мата – и снова.

3. акиракани – см. выше. Должно уже быть ясно и понятно.

Я долго боролся с восклицательными знаками в хайку, поэтому у меня остался большой их неизрасходованный запас.

перелетные утки
как ясно! и снова
как ясно!

Он даже не знает, что он написал. Здесь то, чего никогда не может быть в мысли, ибо это абсурд, и то, что именно есть в реальности – два, через запятую, через "и снова", НАСТОЯЩИХ настоящих времени. Два разных мгновенья, которые не-два! И при этом ни капли сомнения и неясности, все и не может быть по-другому. Каждое перышко, даже если его не видно – все ясно и четко. И снова ясно и четко… и снова… Повторю: настоящее мгновенье, которых много и которое одно. Нет, не одно. Не-два.

Изумительное послечувствие, удивительная легкость в ритме, попадающий в самую точку рефрен – даже как-то неловко об этом говорить… как-то и не важно… все это сгорает в огне… ничего не остается… Но без этого не было бы хайку. Но не важно…

Для меня сверхзадача была выполнена.

Сколько роз должно цвести в саду для счастья? Опять же, если честно, совсем честно. Одна, две, пять, миллион и алых? Сколько хайку должны выполнить сверхзадачу? Почти как про женщин))

Про розы не знаю… Про… в общем, хайку мне было достаточно одной. Слова были, слова истребили, слова истребились. Осталась тишина и не омраченное шумной возней мыслей внимание, четкость и ясность. Как у блаженно улыбающегося младенца. Наверное. У него само не спросишь, не проверишь – не умеет, вот уж воистину слава Богу! говорить))))

Не то, чтобы я чего-то ожидал конкретного, но все же…

Среди моих 反省点 (недоработок для дальнейшей проработки):

а) Я, конечно, не Агата Кристи.

б) Для пущей стерильности конкурса нужно было выработать и соблюдать четкую политику своего вмешательства (хотя ответы я старался не комментировать): типа "меня вообще здесь не будет пару дней". Хотя какая тут стерильность…

Писал "на волне", пока не истек интерес, но недоработки остаются недоработками и не оправдываются.

Июнь. Сплошная Скандинавия плюс Россия. Украина отсечена. То есть Север явный. Арима выходил вечером на улицу (боялся написать "поздно вечером", думал все догадаются сразу же))). Праздник, музыка (пусть не для меня, но уместная). Пленные, как они видятся "из Японии", "снизу" так сказать, в "северной России". Наверное, много работают. Кое-кто в частной беседе даже догадался, что раз "дословный перевод", то в русском это должно быть не одно слово. Да, как умел, такую подсказку тоже заложил.

Я почему-то думал, что, с учетом целевой аудитории, каждый второй ответ будет правильным, а остальные – изящными и уж, минимально, не противоречащими условиям.

Валенки и ушанка летом, пленные на даче и хохлы, поедающие кашу без ложек, повергли меня в смятение. Я не ожидал такого. При всей игривости тона писал серьезно. Да, не Конан-Дойль я, но гости мои что-то уж совсем не Наты и не Пинкертоны.

Спасибо всем тем, кто проявил интерес, не побоялся ответить, пусть даже невпопад. Спасибо.

Коменты начинались с вопроса о том, как мы можем участвовать в зарубежных конкурсах хайку и как на нас смотрят японские хайдзины, и заканчивались Курилами в Скандинавии, перепрыгивая через морозный июнь.

На самом деле, это "белые ночи". Алексей, и только он, угадал верно.

Мне еще понравилась красная икра. Видна попытка уложиться в заданные рамки условий и ассоциаций плюс задействовать этимологию.

Передача (NHK Хайку) шла в июне, но посмотрел сегодня.

Оказалось, что есть "русское киго", которое и было темой выпуска. Я решил сделать из этого маленькую загадку для вас. Тот, кто догадается первым, получит, как положено, приз – "Глубокое удовлетворение догадавшегося первым". Подсказки будут разбросаны по всему посту. Догадаться легко, по крайней мере мне так кажется. Когда узнаете отгадку, вам тоже будет так казаться.

Хайдзином-ведущим был Акито Арима – хитроватый такой дядечка 1930 г.р. Я слышал, что начинал он, и неплохо, физиком-ядерщиком, но гостья, какая-то очень известная хайдзишна, которую я не знал, в скромной беседе напомнила, что он еще был ректором Токийского университета и Министром просвещения. Он вообще много кем был после 1930. А с гостьей их скромно связывало то, что много лет назад они долгое время были в жюри всеяпонского конкурса хайку.

Киго было русским не в том смысле, что "это" может быть только в России. Просто попало оно в Японию, точнее, японский язык из России (во второй половине 19-го века). Дословный перевод с русского. Я знал само слово еще со времен учебной практики в Интуристе, но оно всю жизнь немного странно читалось (оказалось, есть свои причины.. из какой-то повести). Арима предложил его читать по изначальным чтениям иероглифов. Впрочем, это детали.

Следующие два ассоциативных ряда были у японцев наиболее сильны. Два плюс "прочее". Начну с "прочего".

Были фьорды (даже в двух отобранных хайку), был Линней… Я сначала прочитал как "самсара" (гостья тоже так прочитала), но оказалось, что все же Линней. Были еще Муми-тролли. В целом же киго цепляло за следующее.

1. Японские пленные в Сибири после войны. Вспомнил (безотносительно к этому киго), что мне как-то попался в библиотеке толстый сборник хайку японских военнопленных. Я полистал немного, но отложил. Во-первых, очень трудно было понимать сам язык и, во-вторых, я был как-то не готов к такой свинцово-леденящей теме. А вот хайку в передаче оказались доступными и тронули. Хотя, когда тебе грамотно разжуют и в рот положат, конечно, тронет. У меня самого, конечно же, с темой плена "это" никогда не ассоциировалось, но как "взгляд из Японии" – вполне понятно.

2. Музыка. На музыку особенно напирала гостья. Ну, как же, мол, такое и без музыки. У меня "это" с музыкой не совмещается. Скорее, наоборот. Но у каждого своя картотека памяти. Естественно, присутствовала "балалайка". Пояснили, что это такой музыкальный инструмент в России и Украине. Причем из пояснения могло показаться, что "это" есть и в Украине, но, боюсь, что вряд ли…строго говоря, нет… насколько я разбираюсь в… в… Не скажу в чем, а то подскажу. С балалайкой повеселил сам Арима в своем "программном стихе ведущего". Там картина маслом. Он четверть века назад был в России, в Сибири, на каком-то мероприятии. Вечером слышит странный шум. Вышел на улицу, а там, в лесу, молодежь сидит возле костра и играет на балалайке. Об этом трехстишие. Вот же жук. И лицо такое честное при этом сделал. Если бы это была не хайку, а танка, то эти ребята вокруг костра еще бы джем себе в чай накладывали. Хотя, у меня послечувствие очень сильное было)))

Был еще Сибелиус. Да и у Муми-троллей тоже музыка играла. И среди фьордов что-то там про деревенский праздник. Соответственно, с музыкой.

Примерно так. Повторяю, в России ассоциации группировались бы вокруг иных центров, однозначно. Но все равно подсказок достаточно. Вам будет приятно догадаться.

Вторая встреча с людьми, у которых свет сознания играет на экране с другими, нежели у обычных смертных, тенями, произошла примерно три года назад.

Основная часть стажировки для группы узбекских врачей и медсестер проходила в образцово-показательном сестринском колледже, расположенном недалеко от одного из знаменитейших курортов на юге страны. Помимо немыслимой сложности перевода (зачем господь придумал для человека столько органов, которые к тому же могут мучиться бесчисленными способами) меня удручала крайне неблагоприятная для моего психического здоровья половая структура контингента в целом – моими собратьями по мужской расе во всем заведении была лишь тройка худощавых будущих медбратов, подмигивавший мне иностранный преп по английскому и препарировавшиеся мыши.

Поэтому поездка в родной, в меру загазованный Токио стала глотком свежего воздуха. Одним из элементов нашей столичной программы было посещение нового привокзального торгового центра, в котором несколько магазинчиков и одно светлое просторное кафе любезно содействовали все той же социальной реабилитации сёгайся, т.е. давали им возможность трудиться.

В кафе в тот день работало два сёгайся: высокий и плотный парнишка лет тридцати и обычная, т.е. маленькая японочка примерно того же возраста. Подробности заболеваний нам не сообщались (это не было главным), хотя наши врачи наметанным глазом определили, что у девушки была эпилепсия плюс еще что-то. Парень работал официантом, девушка, вроде бы, должна была стоять за прилавком с пирожными, но весь час провела в беседе с нами.

В японском языке (хотя, вообще-то, в китайском) есть такое слово 無心 мусин, которое в самом первом неуклюжем приближении означает «без (無) души (сердца) (心)). Забавно то, что более правильным переводом будет «со всей душой». На кинолентах фильмофонда моей памяти 無心 изображают буддийские монахи, сосредоточенно сметающие бамбуковыми грабельками красные листочки японского клена с гравийных аллеек, невинно сопящие во сне или увлеченно выстраивающие домик из кубиков детишки и, может быть, равномерно выстреливающий бумажками с умными мыслями принтер. 無心 это полная концентрация внимания, самадхи. Почему здесь возникает видимое семантическое противоречие и от какого 心 нужно отрекаться, догадаться несложно, если знать, что 心 это еще и mind, голос якобы разума, трещетка мыслей, слон в посудной лавке, безумная обезьяна, заезженная магнитофонная лента и проч. проч. проч… я уже просто сбился на эпитеты, которые самозванцу даются еще со времен упанишад. Хотя при желании в переводе 無心 можно даже сохранить, т.е. зачеркнуть и «душу», если вспомнить как с последней лихо разделывался Иисус. Впрочем, в русском языке есть слово, которое замечательно передает главный нюанс 無心 и расставляет заодно все точки по поводу «своей души» – «самозабвенно». Именно так оно и есть. Забыв себя.

Так вот, парнишка-сёгайся работал мусин 無心. Он был идеальным официантом, но не потому, что он был «хорошим» официантом, а потому что он был 無心 – в прямом ли, в переносном ли... не знаю каком смысле... в общем, «безумным». Он был на том месте, где он был, и больше нигде. Когда он размеренными движениями клал на блюдечко ложечку, он клал на блюдечко ложечку. Когда он говорил «пожалуйста», он говорил «пожалуйста». Ему ничего не надо было, кроме того, чтобы класть ложечку и говорить «пожалуйста», что он и делал. Работа подходила ему по уровню сложности и ритму, и это, наверное, было главным условием, которое в сочетании с 無心 превращало его в идеального кого угодно. Парень с пониманием и глубоким удовлетворением принимал совершенно заслуженные комплименты со стороны все тех же домохозяек-завсегдатаев и вообще был популярной личностью. Владелец кафе признался, что поначалу серьезно беспокоился, когда соглашался брать его на работу, но реальные трудности, если и возникали, то только с графиком выходов, который нужно было гибко подстраивать под состояние сёгайся и рекомендации врачей. Посетителей не убавилось, а, может, даже и наоборот. Видимо, местные домохозяйки, из понятных человеческих побуждений, стали для своих повседневных сборищ при прочих равных условиях выбирать именно это место.

Идеализировать картину больше, чем надо, я не хочу. У паренька есть, наверное и к сожалению, свои темные и грустные моменты в жизни, которым особо не позавидуешь. Но что видел – то видел. А видел спокойную, блаженную улыбку на лице в течение всего часа, пока мы там были. Мне и тогда, и сейчас очень хочется на все это серьезно и аргументированно возразить, но почему-то каждый раз при прокручивании ролика с блаженной улыбкой в кадр влезает такая же блаженная коровка Лакшми и самозабвенно мычит «му-у-у-у-у-у...» 無, обламывая своими рожками все мои аргументы.

Девочка-сёгайся, как уже сказал, продинамила свою смену, проболтав все время с нами. Глядя на то, как ведут с ней беседу мои узбечки, вспомнил слова Аль Капоне о том, что с помощью доброго слова и профессиональных медицинских знаний можно добиться больше, чем с помощью одного лишь доброго слова. Доброте больше идут не кулаки, а надежные научные сведения – девочка (она и правда вела себя как ребенок) очень быстро к нам привязалась и не желала отходить, поведав многое о своей жизни. Состояние ее в течение последних лет было стабильным, и врач разрешил ей перейти к самостоятельной жизни, что она с радостью и сделала. Зарплаты, пособий и помощи родственников хватало, но девочка активно экономила. Что-то там даже шила для себя. Держала плату за коммунальные услуги на минимальном уровне, в подтверждение чего с гордостью и точностью до копейки привела свои расходы на газ, воду и электричество за прошлый месяц. Мы поаплодировали такой бережливости и памяти. Воодушевленная теплым приемом, она доложила сведения еще за предыдущие три месяца. Рассказала о том, что свет у нее в квартире одновременно горит только в одном месте. Мне особенно запомнился ее режим экономии воды. Именно потому, что в аналогичных условиях я этого не делаю. У нее индивидуальный газовый нагреватель, который включается, когда открывается кран горячей воды. Пока он нагреет поток до горячего состояния, проходит определенное время (у меня, наверное, секунд 30, поэтому все всегда и всю жизнь умываются холодной водой). Соответственно, если нужно просто принять душ, эти первые прохладные литры, пока ты ждешь терпимую теплоту, уходят в никуда. Так вот, эта девушка, чтобы не терять ни капли, набирает холодную воду в ведро, а затем использует ее для стирки. Ну, что я могу сказать... Ничего я не могу сказать.

В конце разговора сопровождавшая нас сотрудница колледжа спросила у девушки о ее заветной мечте. В ответ та потупила очи, реально поводила указательным пальчиком по ладошке и молвила: «Ну, конечно, замуж...» Глаза узбечек чуть блеснули, но голос у профессионалов не дрогнул. Мы пожелали девушке исполнения всех ее желаний. При расставании она, как ребенок, придумывала все новые поводы, чтобы нас не отпускать. Все это время ее коллега и товарищ продолжал беззаботно разносить кофе и ватрушки посетителям.

Среди наиболее запомнившихся личных событий за период пребывания в этой стране были две встречи с людьми, которых мы в далеком невинном детстве не совсем корректно, но, наверное, простительно называли «психами». Вникать в различия между «расстройствами», «нарушениями» и «заболеваниями», которые могут быть «психическими», «умственными», «душевными» и проч. здесь у меня нет ни возможности, ни, слава богу, необходимости. Буду для простоты обзывать их «сёгайся», от японского сэйсинсёгайся, как они обычно именуются публикой.

Первый эпизод произошел почти уже 20 лет назад, когда я сопровождал группу врачей из зоны чернобыльской аварии, приехавшей в Японию по линии какого-то общественного фонда, который предоставлял Беларуси гуманитарную помощь в форме приборов для измерения радиации. Программа пребывания включала посещение одного учреждения для психов, извините, сёгайся. Восстановить его место и название ни по памяти, ни по Интернету мне не удается – поисковики дают десятки ссылок только по одной лишь префектуре Канагава, где, вроде бы, оно и располагалось.

Совсем новое на то время учреждение было выстроено широко, высоко и стильно – с размахом и щедростью эпохи экономического «мыльного пузыря», когда японцы скупали пачками нью-йоркские небоскребы, передвигались на любые расстояния исключительно на такси и ленились выгребать сдачу из автоматов с прохладительными напитками. Сёгайся занимались здесь за небольшую месячную плату под руководством воспитателей общественно полезным трудом в целях своей социальной и, может быть, какой-то еще реабилитации. Как нам рассказали, центр этот пользовался огромной популярностью и попасть в него нормальному человеку, точнее обычному сёгайся, можно было лишь выстояв длинную очередь ожидания. Были даже такие сёгайся, которые мотались сюда каждый день из соседних префектур (учреждение было дневного типа без своего общежития). Хорошо запомнил, что общественно полезный труд был 4 видов. Во-первых, сёгайся варганили глиняные горшочки, в которые они, во-вторых, сажали цветы и предоставляли эту готовую продукцию в бесплатную аренду всем желающим горожанам. Несколько раз в год цветочки обновлялись сообразно сезону. От желающих горожан, как сообщили, не было отбоя, и это походило на правду – на обратном пути мы убедились, что горшочками заставлен весь городок. В-третьих, сёгайся пекли хлеб и, в-четвертых, отдельно отобранный по соответствующим критериям контингент продавал его в собственной маленькой булочной, возле которой к моменту приноса свежей выпечки собиралась очередь праздных, но сердолюбивых домохозяек.

Нас проводили с экскурсией по территории. Сёгайся встречали необычных гостей кто с полным безучастием, кто не очень ободряющим душу пристальным взглядом, кто стереотипно ожидавшейся лучистой улыбкой. Помню, один парнишка, выше меня почти на голову, неотступно следовал за мной по пятам, норовя дернуть за одежду или каким-либо иным образом прикоснуться. Поначалу меня такой расклад не очень вдохновлял, но оказалось, что это дело привычки, и через некоторое время я перестал жаться поближе к воспитателям.

По ходу экскурсии возникла идея представить нашу делегацию разом всем японским товарищам. Для этой цели личный состав центра, несколько десятков человек, вместе с воспитателями собрали в роскошном актовом зале. На передвижную доску повесили карту мира, на которой магнитиком была отмечена уже не моя страна. Сёгайся расселись кучками, воспитатели со спокойной улыбкой наблюдали за происходящим стоя. Мы рассказали как могли про СССР, его бывшие республики и Чернобыль. Сёгайся вполне достойно этот рассказ выдержали. Тест на понимание, естественно, не проводился. По окончанию нашей презентации опять же экспромтом пришла мысль предоставить слово хозяевам. Сначала микрофон передали одной девочке, которую, как выяснилось, родители незадолго до этого возили за границу и которая могла знать, зачем существует карта мира. Девочка говорила разные слова, но до места своего путешествия так и не добралась. Во время ее монолога, который было очень просто и одновременно невозможно переводить, я заметил интересную вещь: многие сёгайся посматривали на говорящую с ехидной, даже насмешливой улыбочкой. Смысл улыбочки стал ясен, когда девочка закончила – некоторые тут же бросились к ней за микрофоном. Я понял, что они хотели показать, как на самом деле надо выступать на людях. Воспитатели смотрели на все это тоже с улыбкой, но совершенно спокойной. Говорить внятно у сёгайся не получалось, ни у кого. Я не силен в психиатрии, но было такое впечатление, что у них отключен какой-то координационный центр, который должен упорядочивать и сводить в целое нормальные, в общем-то, слова и даже мысли. Но удивительно было то, что каждый из них явно считал себя при этом Цицероном и жаждал показать все это остальным, вызывая лишь смех этих остальных. Смех постепенно перерастал в хохот, а наше чувство удивления и чего-то там еще – в потребность смеяться самим. Мы, естественно, сдерживались. О том, что смеяться над больными людьми нельзя, я помнил из далекого невинного детства. Воспитатели, сложив руки на груди, продолжали наблюдать за происходящим со все той же спокойной улыбкой. Своим тотальным невмешательством они удивляли не меньше.

Кульминацией вечера стала попытка пары закадычных друзей спеть нам песенку. Неблагодарное это дело перекладывать в слова смешные ситуации, все равно что пересказывать Карцева с Ильченко, но Карцев с Ильченко перед тем дуэтом сами с удовольствием бы отдохнули. Ребятам не удавалось никак начать первый куплет одновременно. Под нарастающий гогот зала они перепробовали все варианты, но безуспешно. Наконец, было твердо решено начать петь на «три-четыре». И ровно в тот момент, когда после «три-четыре» первый затянул, второй с искренней серьезностью спросил его в микрофон: «Уже можно?»

Ситуация, которая уже и до той секунды уверенными шагами выходила из-под контроля, сделала это окончательно. Сёгайся ржали все поголовно. Они топали ногами, улюлюкали, подпрыгивали... Я в последней надежде перевел взгляд на воспитателей. Воспитатели, совершенно не скрывая этого, смеялись навзрыд вместе со своими подопечными. Мы поняли, что сдерживаться больше не требуется, тем более, что это было и невозможно.

Я, наверное, больше никогда так не смеялся. Так свободно, в полный голос, до самых коликов, встречаясь иногда мокрыми от слез глазами с членами делегации, чтобы опять закатиться новым приступом. И посреди этого шабаша я заметил, что несколько сёгайся, сгрудившись кучкой, тычут в нас, продолжающих стоять на сцене, пальцем и, переглядываясь и перепихиваясь между собой, заливаются звонкими трелями. Можно было с ума сойти - они ржали над нами! И мне нечего было им возразить. Если бы я мог сформулировать и удержать мысль, я бы, несомненно, доказал этим ребятам, что мы должны быть ассиметричны в причинах нашего хохота, но вот с первым как раз и были проблемы.

Как прощались, помню плохо. Но помню, что на обратном пути каждый попадавшийся на глаза глиняный горшочек вызывал новый приступ уже усталого, приносящего физическую боль смеха, словно с этого горшочка вместе с цветочной пыльцой слетали щекотавшие нос смешинки.

В том посещении для меня осталась маленькой загадкой миловидная девушка в белом фартуке, которая уже была в пекарне, когда мы туда пришли. Я так и не разобрал, к какому лагерю разума она относилась. Она работала вместе со всеми, и в какие-то мгновенья казалась ненавязчиво показывающим пример инструктором, чтобы в следующем кадре своей безоблачной улыбкой пытаться убеждать в ином. Оставлять неразрешенными такие важные для здравого смысла вопросы мне было не по себе, поэтому я всматривался в нее внимательно, но так и не понял. Такой опции, как "спросить", конечно, не было. Порой, когда я вспоминаю о том весеннем дне, мне кажется, что разгадку я знаю и что она очень проста, но сформулировать ее в мысль и тем более удержать последнюю мне не удается.

В субботней "Асахи" опубликованы результаты опроса на тему "Любите ли вы сейчас?" (в части женщин). Мужская часть была неделю назад, но ту газету я выбросил в мусор, практически не читая – в ней почему-то не было моих любимых картинок "найди отличия", которых жду каждые семь дней. А сейчас лазить по помойкам в поисках мужской любви не хочется.

Выборка опроса была достаточно большой – 1552 женщины. Про возрастную, территориальную и прочую репрезентативность ничего доложить не могу – метаданные опроса не приведены. Известно лишь, что 72% опрошенных состоит в браке, а это значит, что, скорее всего, затронуты сравнительно старшие возрасты, но гадать по одному лишь среднему о форме распределения не хочется.

На вопрос "Любите ли вы сейчас?" (в японской фразе нет дополнения, ни прямого, ни косвенного… что тут дополнять-то) "Да" ответило 39% женщин. У мужчин этот процент, если я правильно помню, был чуть повыше (42%).

Наверное, самым существенным различием между мужчинами и женщинами была названная первой причина отсутствия любви. У мужчин: "Уже не тот возраст, чтобы о любви разной там говорить （もう愛や恋だのと言っている年ではない）". У женщин: "Нет партнера, которого можно было бы полюбить". Это было их основное, но не единственное объяснение. Прочие женские оправдания включали ссылки на возраст, загруженность бытом, существование в жизни более интересных занятий, необходимость "саморестрикции" после замужества и прочие подобные отмазки. При этом респондентки, в целом, подтвердили, что "все возрасты покорны" – на вопрос "До какого возраста можно любить?" почти 80% ответило, что "и после 80".

Любящие любили, в первую очередь, своих супругов и постоянных партнеров и, во вторую, лишь с небольшим отрывом, актеров и прочих знаменитостей. Определенная часть японского женского сердца как целого была отведена и для чужих супругов и постоянных партнеров. Между своими и чужими затесались сослуживцы, бывшие одноклассники и однокурсники и прочее "ближнее зарубежье".

На вопрос о том, "насколько все это серьезно", 12% любящих ответило, что 命がけ – "это дело жизни и смерти". Вслед за этими смертницами гвардейцами любви шла 28%-ая когорта непоколебимых （絶対に止められない – "ни за что не перестану"). 23% сказало, что для охлаждения реактора нужно лишь достаточно времени, 7% – что кнопочка "вкл-выкл" у них всегда под рукой, а последняя внушительная (30%) 5-я колонна призналась, что это не больше, чем иллюзия, приятное* наваждение. 妄想

妄想 – это фантазия, галлюцинация.
Второй иероглиф 想 означает "думать, концептуализировать". С этим проблем нет… точнее, с этим проблемы есть и огромные проблемы, все проблемы, но сейчас не об этом.

Первый иероглиф интересен. 妄 состоит из двух частей 亡 – "отсутствие, гибель, потеря" и 女 – "женщина". 妄 – это "потерять себя, будучи увлеченным женщиной".

Кстати, опять же, если правильно помню, согласно опросу, мужчины чуть больше, чем женщины строили иллюзии о том, что не строят иллюзий.

По-японски вопрос формулировался как いま恋していますか？То есть с иероглифом 恋, хотя в ответах использовался и 愛, что и заставило меня переводить "любовь там разная". Про эти два иероглифа я уже как-то писал, больше не буду, а вот про 恋水 напишу.

恋水 – "любовь"+"вода". Нет, это не омут. Так иногда, поэтично, записывают слово "слезы" (для которых есть и обычный иероглиф 涙). Красиво, изящно, ничего не скажешь.

При выяснении истоков этой красоты оказалось, что, как всегда, просто неправильно прочитали Манъёсю. В оригиналах стояло 変水 (очень похоже на 恋水) – отимидзу, "эликсир молодости", который можно было в те времена достать на Луне. И то ли у переписчика от чего-то рука дрогнула, то ли у кого-то зачем-то глаза слезились… В общем, по ошибке "преображающая влага" превратилась в "любовную воду" и вписалась по смыслу.

Эликсир молодости и романтические слезы. Где, вроде бы, общий знаменатель? Знаменатель подсказала неугомонная Иса, которая взялась за дело по своей безнадежности сравнимое с поворотом северных рек для спасения Арала – перевод той самой знаменитой танки Оно-но-Комати, которую из-за игры слов, чуть ли не каждого слова, перевести нельзя даже теоретически. Сизиф отдыхает. Вариантом было бы сделать из танки два стиха, а затем смотреть на них через стереоскопические очки. Насколько я понял, так и получилось.

Ошибки при копировании стихотворных сборников и хромосом могут быть благодатью.

*Прим. Про "приятное" добавил автор.

Прошедшая дискуссия о гордости оставила несколько осколочков, которыми я поделюсь. Надеюсь, они никого не поранят. Как говорят инженеры на прядильных фабриках, если ниточки не рвутся, это значит, что резерв производительности используется не полностью и нужно добавить скорости.

Среди рассказов о Чарли Брауне есть такая история. Мне придется ее слегка переиначить, потому что, во-первых, там речь идет о не очень знакомом нам бейсболе (на котором помешаны все герои комикса Snoopy), а, во-вторых, я плохо помню подробности, а найти оригинал что-то не удается.

К Чарли Брауну (мальчик 7-8 лет) прибегает возбужденный друг (по-моему, это была Люси, подруга) и, захлебываясь от восторга, рассказывает о концовке бейсбольного матча, в котором победила команда, за которую Люси с друзьями болела. Если бы речь шла о футболе, наверное, было бы что-то вроде: «в добавочное время, на последних секундах финала проходит по краю, обыгрывает трех защитников, подает в штрафную, а там.. в прыжке головой, в дальний угол, и как раз в это время свисток об окончании матча... все повскакали с мест, стали обниматься, шарфики в воздух бросают... стадион содрогается от всплеска энергии, праздник, фейерверк, жизнь прекрасна!!!» (Что-то типа этого. У кого из нас такого не было.) И тут Люси прерывает свой радостный монолог и спрашивает Чарли Брауна: «А что ты такой печальный?» На что Чарли Браун отвечает: «Я представил, как же было грустно проигравшей команде».

Это Чарли Браун.

***

У меня тоже были в детстве оловянные солдатики.

Это про оловянных солдатиков.

Причем некоторые из них были «золотыми», и это была гвардия. Я очень гордился своей гвардией. Именно своей. Бывает, правда, и чужая – например, гвардейцы кардинала. Но наша всегда лучше, смелее, отважнее, сильнее. Это важно, что сильнее. Другими словами, она умеет лучше убивать. Тех же гвардейцев кардинала и прочих чужих, которым не повезло родиться такими же смелыми, отважными, сильными и главное правильными «нашими».

Еще я читал Вальтера Скотта и знал, что можно также гордиться рыцарями с мощными, красивыми доспехами. Эти доспехи им были нужны, чтобы в далеких странах не быть убитыми, но убивать других, которые, в отличие от самих рыцарей, в этих странах родились и жили, но при этом не были достаточно разумны, чтобы слушать о торжестве духа над материей от того, от кого надо было. На головах у рыцарей были шлемы с забралами, чтобы можно было, верно следуя заветам того, кого надо, в случае чего подставлять и левую, и правую без серьезных последствий.

Иногда, впрочем, доспехи требовались рыцарям и у себя на родине, когда они сражались друг с другом на турнирах. Сейчас таких турниров нет, но по каналу Animal Planet частенько показывают аналогичные турниры буйволов, крокодилов, жирафов и скорпионов.

***

Мы должны понимать, что обязаны стадному инстинкту по уши. Так же, как и нашим рукам, ногам, глазам, поджелудочной железе, любви к сладкому, страху высоты и тысячам, миллионам других результатов случайных мутаций, в том числе и под действием радиации, благодаря которым «мы» смогли выжить и «развиться» до такого уровня, что научились давать этому инстинкту более приятные для самолюбия названия. Он заложен в наших генах, так же, как и в генах тропических рыбок.

Открытия Олимпиад похожи на шествия тропических рыбок. Кстати, пестрый хаос на закрытиях идет, вроде, с Токийской олимпиады и стал следствием незапланированной «мутации» - японцы просто не сумели нормально организовать выход делегаций по порядку.

***

Я знаю одно существо, у которого нет ни рода, ни племени. Ни фамилии, ни фамильных драгоценностей, ни фамильных мечей. Ему не с кем воссоединяться и нечего восстанавливать. Я подозреваю, что у него нет даже генов. Если есть, то один. И то не ген, а Гена. Это существо зовут Чебурашка.

Это Чебурашка.

***

Кикаку сидел в обычной т.н. «медитативной позе». И увидел, что тени - мысли, конфликты, эмоции, слова, вещи - просто тени, которые могут и будут бегать по циновке, но при этом совершенно пусты и бессильны хоть чем-то повредить яркому лунному свету безличного сознания, в котором они только как тени и могут возникать. Мне же говорят, что он девушку ждал. Может и ждал. Какие только тени не приходят побегать по циновке. И девушки разные тоже.

Тень можно разглядеть на фотографии выше, где Чебурашка.

***

В отличие от Иссык-Куля Беломорканал был вырыт руками людей. Не уверен, что мы можем им гордиться.

Это Беломорканал.

Одна пачка снимает скальп с пяти взрослых миллизивертов.

***

Вечером накануне отъезда из Ашхабада нас позвал в кабинет директор Института сейсмологии, чтобы налить стопочку-другую на посошок. На этикетке коньяка была нарисована крепость. Вроде, он так и назывался – «Крепость». После третьей стопочки директор, с обычной легкой иронией, только немного более грустной, чем всегда, поведал о том, что это за крепость, почему она на этикетке разрушена и почему до сих пор за нее пьют. «Ты уж извини...» – так он начал свой рассказ, но мне уже после второй стопочки было не за что его извинять.

Потом узнал, что есть медаль "За взятие штурмом Геок-Тепе 12 января 1881 года".

***

Это Бутусов.

Он пел, что "не видел толпы страшней, чем толпа цвета хаки".

Я им не горжусь, но… в общем, он молодец.

Считается ли черной переходящая ночью дорогу кошка, если я не знаю, какая она днем? Не успел ее рассмотреть… Теперь надеюсь, что и она меня. Или что это вообще был енот. У нас здесь водятся еноты. Если это енот, то он, по определению, не черный. И у меня получается даже двойной запас прочности. Хотя по ночам еноты тоже становятся черными. Значит, только один запас... Ну его к черту, поставлю лучше себе красный фонарик на велосипед, береженого бог бережет.

Это стихи Тхить Нят Ханя.

Называйте меня моими истинными именами

Не говори, что я уйду завтра -
Даже сегодня я все еще прихожу.
Посмотри: каждую секунду я прихожу,
Чтобы стать почкой на весенней ветке,
Чтобы стать маленьким птенцом с только что оперившимися крыльями
И учиться петь в моем новом гнезде,
Чтобы стать гусеницей в центре цветка,
Чтобы стать изумрудом, спрятанным среди камней.
Я прихожу чтобы смеяться и плакать,
Чтобы страдать и надеяться.
Ритм моего сердца — это рождение и смерть
Всего живого.

Я — стрекоза,
Сверкающая над водой.
И я — птица,
Падающая вниз, чтобы схватить ее.

Я — лягушка,
Резвящаяся в прозрачном пруду
И я — водяная змея,
Подстерегающая ее в траве.

Я — истощенный ребенок из Уганды,
Мои ноги похожи на бамбуковые палки.
И я — торговец оружием,
Посылающий в Уганду смерть.

Я — двенадцатилетняя девочка,
Беженка на маленькой лодке,
Которая бросилась в океан,
После того, как ее изнасиловал пират.
И я — пират, чье сердце все еще неспособно
Видеть и любить.

Я — член политбюро
и в моих руках огромная власть.
И я политзаключенный,
Медленно умирающий в трудовом лагере.

Моя радость словно весна — так тепла,
Что на всей Земле распускаются цветы.
Моя боль словно река слез — так велика,
Что может переполнить четыре океана.

Пожалуйста, называйте меня моими истинными именами,
И я смогу услышать свой смех и свой стон
В едином звуке,
И я смогу увидеть, что моя радость и моя боль едины.

Пожалуйста, называйте меня моими истинными именами,
И я смогу пробудиться
И откроются двери моего сердца...
Двери сострадания.